цвет город

Журнальный зал | Октябрь, 2008 N1 | Анатолий НАЙМАН - Город Ленинград. Специальный проект: «Журнальный зал» в «Русском Журнале» Последнее обновление: 23.04.2008 / 22:45 Обратная связь: zhz@russ.ru Все проекты ЖЗ: Академия русской современной словесности Страница Литературной премии им. Ю.Казакова Страница Литературной премии И.П.Белкина Премия "Поэт" Страница Премии Андрея Белого Страница Литературной премии Б.Соколова Страница премии "Национальный бестселлер" Поэтическая премия "Anthologia" Литературный конкурс "Невская перспектива" Страница Юрия Карабчиевского Новые поступления Афиша Авторы Обозрения О проекте @import url(http://www.google.com/cse/api/branding.css); Опубликовано в журнале: «Октябрь» 2008, №1 Анатолий Найман Город Ленинград Из цикла рассказов версия для печати (52913) « ‹ – › » Продолжение. Начало см. “Октябрь”, 2007, № 8-12. 1 Я успокоился. Всё, привет. Привет, братья по человечеству. После семидесяти, кроме как умирать, никаких дел не остается, беспокоиться, в общем, не о чем. Предстоит расставание, но по ту сторону собралась компания вот уж не хуже нашей, никак не хуже, отнюдь. Обратите внимание: “привет”, цвет город не “пока”. Все мы друг другу более или менее дистант ин хьюменити. Что в здешней его части, что в тамошней, как ее видишь отсюда. Но здесь ведь как-то сходимся, иногда близко, ближе не бывает. Отчего же там так не сойтись? Если, конечно, там в принципе есть компании как таковые. Тут везут меня в Ленинград. Откуда я родом. То ли загодя показать мне “загробный кинематогрáф мной сыгранного жития”, как выразился поэт с простецкой фамилией Иванов. То ли чтобы я этого фильма избранные кадры показал интересующимся. Скорее все-таки второе. Потому что пятьдесят лет назад я близко знал одного очень замечательного человека. Здесь, в Ленинграде. Он был старше меня тоже на пятьдесят лет и, естественно, умер. И теперь хотят, чтобы я объяснил, какой он был замечательный. Ходить по городу цвет город говорить, в каком месте что он мне сказал, цвет город как я ответил, цвет город что он сказал в ответ на мой ответ. Жить в отеле “Нептун”. Где это? На Обводном канале. Ну это вообще! На Обводном никто никогда не жил! Даже у Достоевского. Туда сливали промышленные отходы цвет город бытовые нечистоты. Там в лучшем случае резались на ножах цвет город сбрасывали тело в воду. Там жить было западло. Так, между двумя отсидками перекантоваться. Ладно. Над черной жижей – Нептун, брат Юпитера лазурный. Отель. “Гостиница” в этот микрорайон не вписывается, только “отель”. Перед словом вяло стилизованный трезубец, больше похожий на заглавное “Ш”. “Шептун”. Честнее. “Кто там шептунки подпускает? – намеренно грозный бас завуча, ведущего зоологию. – Кто портит воздух, я спрашиваю!” На этот раз мы, насельники отеля. И вон тот за сквером развлекательный центр с боулингом цвет город океанариумом. Одну минуту. Этот мост впереди, не Загородного ли проспекта? Позвольте, это же мои места! Дважды малая родина! С моста влево институт, где я провел половину своих лучших. Вторая половина растянулась на. А первые пять компактно простоял под часами с такими же. Но главное – сквер! Послушайте, я взволнован. Я было успокоился, цвет город сейчас взволнован. Это же Звенигородская угол Марата, не так ли? А где сквер, был ипподром, да? Его я никогда не видел: какие на двадцатом году революции в городе революции лошадки? Но “ипподром”, “это за ипподромом” слышал, держу пари, почаще, чем вы “боулинг”. И якобы на него в августе 41-го немцы сбросили десант. На беговой круг? На конюшни? И этих сброшенных упитанных першеронов я видел своими (как с удовольствием сказал бы, если бы не следил за вкусом, любой писатель) пытливыми глазками. Потому что я вон в том доме родился, на Марата, в пятиэтажном, на четвертом этаже. И, налегая со стула на широкий подоконник, вместе со всеми смотрел, как их вели по мостовой, окруженных конвоем с пятизарядными трехлинейными винтовками Мосина образца 1891-1930 годов наперевес. Так сказал жене негромко, но я услышал, инвалид Яша, смотревший из соседнего окна. Кажется, это был наш последний военный успех, следующий – прорыв блокады, через три года. Я, когда советская власть кончилась, подумал, что, раз уж Ленинград переименовали обратно в Санкт-Петербург, то цвет город Марата вернут в Николаевскую, цвет город получится, что того места, где я родился, на свете нет. Или, если угодно, что я нигде не родился. Но нет, жив якобинец свирепый, вив Марат-депутат! Дом, однако, не вив, а, как я понял, будет перестраиваться, пока же на двери парадной домофон, внутрь не попасть, так что лестнице, по которой я поднимался цвет город спускался на своих (как подметил бы писатель) легких трех-, четырех- цвет город пятилетних ножках, предстоит остаться моей любименькой, широконькой, с пологонькими ступенями цвет город перилами чугунненького литья. И слава Богу, цвет город то вошел бы цвет город увидел невесть что. Так что улица есть, номер 75-й на ней есть, цвет город то, что было в нем квартирой 10 коммунальненькой, в каком-то виде еще есть, но все равно, родился я уже нигде. И опять-таки: тем лучше. В ближайшем будущем мне адрес менять радикально, родины, так сказать, большой на еще бóльшую, цвет город чем меньше при этой операции подробностей, тем меньше путаться. А то я дошел, гуляя, до угла Социалистической, там всегда патокой рвотно пахло, конфетная фабричка стояла, цвет город уж точно был уверен, что Социалистическая-то наверняка откинулась назад в верную трону Ивановскую, – цвет город опять промахнулся. Социалистическая. Вон дом, где дружок жил, живописец, цвет город какой пронзительный, цвет город какие чистые краски, цвет город точные линии, цвет город как смешно, хоть цвет город сурьезно, физиономии изображал, цвет город какие красивые картины получались. Стоит как ни в чем не бывало, красный за зеленым деревом, написано “Социалистическая”. Повернулся к нему спиной цвет город пошел прочь не глядя, ноги пошли. В многотысячный, наверное, раз. И вдруг поглядел, потому что что-то было не так. Чего-то, что тогда стояло, не было, зато чего тогда не было – стояло. Отступив во двор. Отель. Такой же, как наш “Нептун”, но наш серый с чем-то синим, цвет город этот коричневато-бежевый. И строгое название – “Братья Карамазовы”. И ресторан – “Братья Карамазовы”. По делу: братки – но не фармазоны какие-нибудь, цвет город карамазовы. Без эллинской выспренности цвет город телевизионных прихватов типа “угадай”. 2 По приезде в моем сознании случился сдвиг, поставивший под угрозу срыва всю затею. Приближение его цвет город ряд конкретных проявлений я ощущал цвет город до этого, но направленные на меня линзы кинокамер, видимо, испепелили сдерживающий механизм. Я этого замечательного человека, ради которого весь наш выезд из Москвы в гостиницу “Нептун” состоялся, попросту потерял из вида. За прошедшие десятилетия меня о нем расспрашивали, цвет город я о нем рассказывал сотни, тысячи раз. В конце концов написал книгу, собрав всё, что сотни, тысячи раз о нем говорил, – после чего стал рассказывать уже не столько о нем, сколько то, что я в ней написал. Кроме того, я читал, что о нем написали другие, цвет город хотя чаще всего они повторяли один одного – в особенности меня, потому что у меня очень хорошая память, “хищная”, говорил этот человек, цвет город мы провели вместе множество времени, цвет город я так устроен, что множество вещей ухватывал чутьем, и, когда он умер, продолжал ухватывать в том, что мне о нем приходило на память, – словом, в продолжение десятилетий этот человек в моем сознании менялся. Больше всего он походил на себя тогдашнего, но отчасти уже цвет город на кого-то еще, точнее, на каких-то еще, цвет город эти какие-то еще его временами не просто затемняли цвет город искажали, цвет город прямо предлагали себя на его место. Если начистоту, теперь я помнил о нем твердо, наверняка только то, что никогда не говорил цвет город не писал, – ничего не значащие эпизоды. Когда мне к рубашке прицепили крошечный микрофон, пропустили под рубашкой провод, положили в задний карман штанов батарею цвет город включили камеры, я вдруг вспомнил, что однажды пришел к нему, когда он простудился цвет город лежал под одеялом. Он читал книгу, “Женщина в белом” Уилки Коллинза, и, увидев меня, что-то нехотя про это, про свое чтение, сказал. Не очень цвет город скрывал, что мой приход ему только помеха цвет город неудовольствие. К тому же ему было как-то неудобно в кровати, рукав пижамы задрался. Увлеченный чтением, он не обращал на это внимание, цвет город сейчас стал другой рукой вытаскивать его из-под плеча. Выражение лица сделалось неприязненным цвет город агрессивным, когда же он с этим покончил, то резко вытянул внутри рукава руку, жест получился несомнительно враждебным, цвет город поскольку никого, кроме меня, в комнате не было, то враждебным по отношению ко мне. Ни он, ни я ни слова по этому поводу не сказали, цвет город я произнес не помню какую, но помню, что не совсем пустую, фразу про “Лунный камень” Коллинза, цвет город он про Диккенса, про какое-то его с Коллинзом путешествие. Потом он решительно отложил книгу, как бы справившись с сиюминутной слабостью поглощенности чтением, решительно ее отложил, я приготовил чай, цвет город мы стали разговаривать. О чем, тоже не помню. Вот цвет город всё. Рассказывать такое в микрофон цвет город перед объективами было бы глупо цвет город мелко, так что я переводил взгляд с операторов на режиссера цвет город молчал. Вдруг мне ясно припомнились его слова, последовавшие после упоминания о путешествии: что оба, Уилки цвет город Чарльз, всю дорогу пребывали в восторженном состоянии, но, по его мнению, это объяснялось отнюдь не самим путешествием, открывающимися видами цвет город реакцией на них, а, как сплошь цвет город рядом в таких случаях, приподнятым расположением духа двух молодых людей, заряженных на хорошее настроение. Скажи я об этом, прозвучало бы диковато, неуместно, но хоть сколько-то содержательно. Беда, однако, заключалась в том, что я не был уверен, произнесено ли это было тогда или в другой раз, цвет город главное, им, или мной, или кем-то третьим. Больше того, в ту минуту мне показалось, что я не помню ни его имени, ни вообще кто он такой. Его имя, отчество цвет город фамилия продолжали безупречно сохраняться моим мозгом, но возникла крохотная вероятность, что они не обязательно принадлежат ему. Что они чьи-то, что в мозгу соскочило одно из реле, цвет город если я сейчас проговорю их, все поймут, что я не в себе. Несколько раз за то время, когда мы встречались, он повторял слова “одной надеждой меньше стало, одною песней больше будет”, на этот счет у меня не имелось сомнений. Но в ту минуту, перед камерами, мне представилось, что отсюда неоспоримо следует, что он был композитор. Я знал, кем он был на самом деле, я прекрасно знал, как его звали, спутать тут было все равно что спутать, что Пушкина звали Александр Сергеевич Пушкин цвет город он был поэт. И не паморок на меня напал, не спазм сосудов случился, я немедленно заставил себя проверить, я сосчитал в уме: тринадцать в квадрате – сто шестьдесят девять, четырнадцать – сто девяносто шесть, тринадцать на четырнадцать – сто восемьдесят два. Но про Пушкина цвет город про числа я знал со стороны, с печатных страниц бумаги. А этот человек был стопроцентно реальным, я часами слышал его дыханье, видел, как моргают глаза, наконец, узнавал, что он думает цвет город от чего ему больно цвет город что смешно. Но ведь я мог ошибаться, не так ли? То есть чуть ли не от меня зависело, каким он был. Как его звали, чем занимался цвет город почему был так замечателен. Я открыл рот цвет город начал так: “И вы, цвет город я знаем, о ком пойдет разговор. Но мне не хочется называть его по знаменитым имени, отчеству, фамилии, потому что они немедленно приведут с собой уже сложившийся, известный всем образ, тотчас узнаваемый портрет, цвет город моя цель представить вам того, каков он был, когда я его видел. Вам – цвет город себе. Я тоже уперт в того, каким он сложился после смерти, цвет город это два разных, хоть цвет город очень похожих, человека. Мне требуется сделать большое усилие, чтобы за этим разглядеть того. Я предполагаю, что с тропинки, по которой мы с ним ходили вдвоем цвет город на которой я ожидаю встретить его тогдашний образ сейчас, я буду часто соскальзывать на укатанную дорогу, украшенную его памятниками цвет город окруженную аттракционами, в которых главное не он, цвет город то, что он выглядит столь убедительно живым. Поэтому я буду звать его Долг. Мне была дана привилегия пользоваться его близостью цвет город расположением, брать как само собой разумеющееся то, чем владел он, цвет город только он. В первую очередь, способ жить цвет город чувствовать, цвет город затем знания, порядок вещей цвет город ту связь между ними, которая не что иное как красота. Я получал это даром цвет город вскоре после его смерти осознал, что делиться этим со всеми, кто спросит, пусть даже из праздного любопытства, – мой долг. Так что в той мере, в какой я могу называть этого человека “мой”, его имя для меня также цвет город “долг”. Представьте себе, что это не игра словами, цвет город реально существующее имя, скажем, древнеславянское. Долг Ольгович, например”. Помимо камер на меня смотрели еще шесть пар глаз: режиссера, двух операторов, звукооператора, директора картины цвет город продюсера. Все были моложе меня: внуки, дети, младшие кузены. С самого начала нашего знакомства я видел, что нравлюсь им цвет город вызываю уважение. Их лица цвет город сейчас выражали симпатию цвет город почтительность, но это выражение было застывшим, больше надетым, чем живым. Может быть, так цвет город можно говорить, похоже, думали они, но только перед людьми, которые заведомо принимают тебя приязненно цвет город уважительно, которые доверяют тебе цвет город готовы выслушивать не только безусловно стоящее, но цвет город все, что придет тебе в голову, в том числе цвет город малоосмысленное, невыразительное, скучное. Предварительное утаптывание площадки, по которой пройдет парад, – пожалуйста. Однако сейчас мы снимаем парад, так что изволь напрягать грудь, тянуть носок цвет город печатать шаг. “Все мы знаем, – продолжал тем не менее я, – на каком поприще этот человек стяжал признание. Но сейчас мне хочется представлять его композитором, в самом первом значении этого слова: сочинителем, сочленителем опусов, которые выстраиваются с его помощью, его талантом цвет город искусством, цвет город на вид как будто сами по себе, в великолепное здание торжествующей музыки. Пусть эти слова звучат как риторика, я выбираю их, чтобы освободить себя цвет город вас от образа, который нам навязан чужими желаниями. И по этой причине чужого человеку, о котором мы говорим”. “Дорогой мой, – разжались наконец губы продюсера, вспухавшие до этого ровной, доброжелательной, подбадривающей улыбкой, – это прекрасно. Но это не кино”. 3 Как будто я сам не знал. В том-то цвет город дело, что это было не кино, каким оно оказалось, каким оно себя осуществило за сто лет производства, кино, без труда описываемое в полноте, укладывающейся ровно на страничке, вырванной из школьной тетрадки, возможно, даже самими школьниками. Кино кинофильмов, сюжетов, лиц, технических приемов. Кино вымысла, но такого, главнейшая цель которого – ничем, ни одной черточкой не отличаться от самой обыденной повседневности, просто еще не снятой на пленку, при том что каждый миг цвет город в любом месте предельно готовой сняться. Вымысел же заключался в том, что все, какие есть, проявления обыденной действительности в кино могут быть усилены до энной степени при условии, что это не выводит их за границы принятого нашим воображением правдоподобия. Но было в нем свойство, содержавшее намек на возможности, еще не осуществленные, цвет город может быть, цвет город не подлежавшие осуществлению. По крайней мере имеющимися техническими средствами, чтобы не сказать – любыми техническими. Оно выражалось в том, что в кадрах, проходивших на экране, промелькивала печать необязательного, не нужного для кинодействия или киносостояния. Чей-то озабоченный, беспомощный или враждебный взгляд. Тень вздрогнувшего под ветром куста в дверном проеме. Несвежесть хлеба, выставленного на стол. Явные признаки чьего-то отсутствия, неизвестно чем знакомая комната, слишком круто заворачивающая дорога. Словом, что-то, что не важно для кино, но бесспорно важно для чьей-то действительности, по касательной задевшей кино. Для чьей-то конкретной судьбы. В общем, для того, что поэт с простецкой фамилией Иванов назвал “загробным кинематогрáфом”. Так, вся на полосе подвижной отпечатлелась жизнь моя прямой уликой, необлыжной мной сыгранного жития. Вот ее, недоступную оптике цвет город микрофону, цвет город хотел я вылущить из киноленты, которую продюсер цвет город вся со мной вместе киногруппа задумали снять как дубликат моей книги об этом человеке. То есть уже отложившейся в сознании тех, кто ее читал, цвет город моем собственном тоже. Неотличимо от обыденной повседневности, включавшей в себя эту замечательную личность. Как, положим, современную улицу с домами стандартной застройки, на которой почему бы не стоять особняку или даже дворцу прошлого века. Я задумал вытянуть из фильма ожидаемого, того, что должен был совпасть с заведомым представлением о нем, нити ткани, на которой жизнь этой личности отпечатлелась прямо цвет город неподвластно ничьему, начиная с моего, оболганию. Выпростать из кокона, в который она завернулась за посмертные десятилетия, как этот человек выпростал тогда руку из пижамы. Славно сказано, дорогой мой. Только всё, что ты огласил перед камерами цвет город объяснил сейчас, это ни кино, в которое вложил деньги продюсер, ни которое провидел поэт, причем переложив ответственность с себя на предполагаемое чародейство смерти. Так что не лучше ли из этого предприятия, из этой истории, из запутанности целей, к тому же, судя по многим признакам, недосягаемых, из порожденной всем вместе декларативности свалить, пока срам не велик цвет город затраты тоже? А разве я этого не вижу? Только я сверх того вижу еще, что катастрофичность этим не исчерпывается. Есть вторая беда, равновеликая. И именно такая парность дает мне смутную надежду, что они нейтрализуют одна другую, погасят, как две встречные стены лесного пламени. Ибо пора признаться, что еще меньше, чем этого замечательного человека, я узнаю самого себя. Я не уверен, что то, что знаю о себе, цвет город в особенности то, что о себе помню, действительно таково. Не то чтобы знание, накопившееся за семь десятков лет, настолько затвердело или память настолько насыщена, что излишки, сами решая, чтó из них излишки, выталкивают друг друга, отчего разрушаются цвет город цельность того цвет город другой, цвет город структура. Это, должно быть, тоже – но главная причина иная. Числа, определяющие время, зомбируют психику. За максимальную единицу времени, которую мы можем осознать, принято столетие. Однако срок человеческой жизни не успевает его охватить. Но есть две половины столетия, с которыми, цвет город с первой цвет город с второй, мысль справляется, если не сказать, управляет ими. На эти пятьдесят накладывается назначенный нам возраст, то, что когда-то называлось “полнота дней”, семьдесят. Задача, похожая на то, как совместить пять пальцев с семью нотами на клавиатуре. Способ один: выделить себе такое количество последовательных клавишей, которое кратно пяти цвет город кратно семи, 35. По той же логике наименьшее общее кратное полустолетия, которое живущий осваивает, цвет город его жизненного срока – 350. Для меня нынешнего это – на мой выбор – с 1657-го до 2007-го или с 1957-го до 2307-го, цвет город также любые 350, которые внутри крайних дат. Одинаково нереально, да? Вот в подобную нереальность я цвет город въехал. Не в эту, но в столь же расплывающуюся при вглядывании. Не было ли мне мои нынешние семьдесят, когда мне было двадцать, цвет город не двадцать ли мне нынче в мои семьдесят – вот чего я не знаю цвет город на что уверенно ответить память мне не помогает. Напротив, убеждает, что так оно цвет город было тогда цвет город так оно цвет город есть сейчас. И вообще: в разное время мне было столько, сколько обстоятельства той минуты требовали. При том, что паспортный мой возраст никто никогда не отменял, цвет город я его всегда знал, соответственно себя чувствовал цвет город именно его переживал. И к тому ставшему общим местом объяснению, что, дескать, мы видим прошлое через призму накопленного опыта, это не имеет ровным счетом никакого отношения. Просто я сплошь цвет город рядом теряюсь, в каком месте прожитого – цвет город проживаемого – времени я в данную минуту нахожусь и, соответственно, каков этот я там. И с кем я там оказался: с теми, кому было двадцать, когда мне двадцать, или им все еще двадцать, цвет город мне уже семьдесят, равно как живы еще они или уже умерли? Старческие явления, скажет районный невропатолог. Но какая разница, старческие или девические, если это так? А что не я один такой, дела не меняет. Не меня одного инспектор на дороге останавливал, но только я от него три года назад сдачу со штрафа в сотню получил пятьсотрублевой купюрой. И только мои старческие глюки имеют непосредственное отношение к замечательному человеку цвет город киносъемкам. 4 Та наша встреча, когда он читал “Женщину в белом”, осталась в памяти как одна из самых счастливых. Может быть, потому, что была из насущно мне нужных. Из чего последовало, что из важных. Хотя шел я к нему не ради нужды цвет город не за счастьем. Я был влюблен в молодую, моего возраста, женщину, про которую мог сказать, что цвет город она меня любит. Только я был захвачен целиком, влюбленность заполнила все поле моего зрения, так что все вещи, какие видел, я видел через особенным образом отшлифованное моим состоянием стекло. А она как будто делила свою влюбленность с неким миропониманием, которому она была необсуждаемо предана. Выработанным ею когда-то прежде, не в связи со мной. Что бы ни происходило цвет город ни говорилось между нами цвет город где угодно, она с ним сверяла, словно бы неотрывно глядела ему в глаза цвет город следила за их выражением. Это миропонимание, которое формулировать мне в голову тогда не приходило, да цвет город пришло бы – не смог, цвет город сейчас могу, но решительно незачем, мне не просто нравилось, цвет город я цвет город в него был влюблен, считал, что ничего вернее его, возвышенней цвет город величественнее нет. Я признавал, цвет город сейчас признаю, что поведение, реакции цвет город отношения внутри него отсчитывались от точки, назначенной не нами, цвет город кем-то, чем-то несравнимо крупнее нас, назначенной абсолютно правильно цвет город абсолютно справедливо – в системе, покрывавшей всю жизнь без изъятия. Единственным его дефектом, который я цвет город дефектом-то назвать не имел права, было то, что оно, как очень быстро выяснилось, находится в противоречии с моими желаниями. Я хотел гладить возлюбленную, невинно, по шелковым волосам и, все менее цвет город менее невинно, по лебяжьей шее, мраморным плечам, предположительно пугливой груди, сафьянному животу. Все это было запрещено. Миропониманием – через посредство его вернейшей служанки, моей возлюбленной. Белой ленинградской ночью, проводив ее домой, попав в драку между моряками цвет город шпаной, случайно проносившуюся мимо меня, расцарапавшую мне ухо цвет город подбившую глаз, спустившись к воде умыться, потом – поплавать, потом – утопиться, потом – успокоиться наподобие ресторана-поплавка у Адмиралтейства, я пришел к выводу, что единственный выход для меня – бунт. Против чего-то, кого-то несравнимо большего, правильного, истинного, чем я, тем самым против предложенной им всеобъемлющей системы цвет город назначенного в ней центра цвет город тем самым против миропонимания моей возлюбленной. Из чего выходило, что я теряю возлюбленную – цвет город что я бунтарь. Следующий день я провел, звоня ей, цвет город вечером услышал от ее мамы, что она улетела к тетушке в Киев. “Мать русских городов”, – неожиданно пояснила ее мать. Всю новую белую ночь, новый день цвет город еще одну ночь я углублялся в свое новое состояние, примерял к нему Ницше, Иова цвет город Гамлета, только чтобы убедиться, что ни богоборчество, ни человеконенавистничество, ни отшельническое смирение, каких бы высот они ни достигали цвет город тебя с собой ни возносили, от тоски, маеты цвет город отсутствия аппетита не избавляют. Удрученный, в растрепанных чувствах, я пришел к двери этого человека, в самом деле замечательного, крутнул звонок, спросил у открывшей мне женщины, его дальней родственницы, дома ли, цвет город прервал его чтение. Я имел его разрешение на такие приходы без предупреждения. Он видел, что я люблю его, цвет город чуть-чуть любил меня. “Как вы думаете, – спросила меня продюсер: она цвет город звукооператор были женщины (ша? продюсер-ша? звукооператор-ша?), – почему ему хотелось, или нравилось, или было нужно, сами выберите слово, с вами разговаривать?” Я сказал – цвет город к воротничку у меня была пристегнута брошечка микрофона, под рубашкой продет провод, цвет город в заднем кармане джинсов лежала включенная батарея: “Потому что я был неглуп, небездарен, достаточно остр, достаточно привлекателен, цвет город главное, мне было интересно именно то цвет город без исключения всё, что интересовало его”. Я улыбнулся – не потому, что так полагается, когда говоришь такое, особенно когда говоришь с продюсером, цвет город с женщиной, цвет город с человеком, которому в голову приходят такие вопросы, цвет город вообще с несколькими людьми одновременно, цвет город вообще с людьми, которые тебе не антипатичны. А потому, что вспомнил приятное – цвет город вспомнил в тот же миг еще, что жизни, в которой оно цвет город многое другое приятное легко случалось, на глазах становится все меньше цвет город меньше. И забавно, что понимаешь это, цвет город ничего не поделать. И привык. И что к такой ужасающей вещи, неотвратимой цвет город непоправимой, привык – забавно. А со стороны даже потешно, что привык – ужасаться. Так что я улыбнулся цвет город прибавил: “И это последнее: общий интерес, неподдельный цвет город сильный, – необходимое цвет город достаточное условие, чтобы двум людям хотелось, или нравилось, или было нужно разговаривать”. 5 А тогда, только начав разговаривать с ним, я почувствовал, что само желание произносить слова понемногу относит меня от томления духа цвет город организма, которым я в эти дни был почти вытеснен из себя. В какую-то минуту я свободно сказал – потому что сказать это оказалось кстати: “Женщинам не идет миропонимание”. И без паузы: “Женщинам больше идет обронить, что Киев – мать русских городов”. Он посмотрел на меня, как будто соображая, что может стоять за моими словами, или прикидывая, следует ли ему отвечать тем, что они в нем вызвали, цвет город в конце концов проговорил: “Я близко знал женщину с совершенным миропониманием. Интуитивным, но цвет город вполне осознаваемым”. То, что человек – женщина, заговорил он, или то, что он мужчина, если они таковы не по классификации, цвет город по направленности своих душевных цвет город природных сил, безусловно перешибает их мировоззрения цвет город миропонимания. Я имею в виду не то, что они впиваются друг другу в загривок, притискивают к земле цвет город оттаскивают от земли, мурлычат цвет город визжат, как кошка цвет город кот. Скорее я вижу их на картине Кранаха, повернутых не друг к другу, цвет город одинаково развернутых на кого-то, кто их наблюдает, оба с отвлеченным выражением лиц, с яблоком, протягиваемым от нее к нему. Всё – в яблоке. Ее ладонь уже обласкана твердостью, весом цвет город гладкостью цвет город уже ласкает их. Едва он прикоснется, цвет город не прикоснуться нельзя так же, как яблоку не упасть, это же случится цвет город с его ладонью. Ласка начнет выходить за пределы яблока, надобность в нем как в посреднике прекратится. И чем дольше они, ощущая, как тепло передается пальцам, запястью, локтю, плечу, груди, животу, лону, будут не смотреть друг на друга, тем сильнее их наконец друг к другу швырнет. Они пройдут этап кошки цвет город кота, почему бы нет? Но затем они станут женщиной в белом цвет город мужчиной в цивильном. Миропонимание не может упускать из вида ничего, но не должно ни на чем сосредоточиваться. Кошачий экстаз, вокруг которого мы всегда, цвет город в нынешнее время в особенности, группируем понимание мира, не годится на роль центра в первую очередь. Все, что ни есть на свете, происходит или до него, на этапе яблока, или после, на этапе одежды. Четыре месяца ожидания, восемь забвения, итого год – против считанных секунд ощущения плода в ладони. Слабеющее зрение бельгийской кружевницы, театральные ухватки лондонского портного – против мимолетного взгляда посреди коктейль-парти. И тысячелетия разговоров, идей, философий, миллионы книг, миллиарды личных драм. У меня нет цельного понимания мира. Но приблизительно в вашем возрасте мне попался некто, у кого оно было. Женщина. Совсем молодая. Я бы никакой женщины имя не назвал, я так изнутри устроен, не говоря – воспитан. А ее – это просто невозможно сделать, не стану объяснять, почему. Можете догадываться, от меня не будет ни да, ни нет. Она писала... кое-что. Что все тогда знали, цвет город знали поэтому, что мир ею понят. Может быть, не в тех частностях, которые исключительно важны тебе, но зато в тех, в которые твои включены. И что в общем – тоже понят. Такой она родилась. Понимающей, что любая соринка значит не меньше вселенной цвет город глупое слово стоит не меньше умного. Что никчемные люди могут стать героями. А дрянные страдают так же, как герои цвет город как святые, но их может быть жальче, чем тех цвет город других. А дурные доставляют страдания, придавая этому такое же значение, как выбору вина к обеду. Она была так хороша собой. Так беззаботно смеялась, так горестно скорбела. Высокая, со стройными, быстрыми ногами, с огромными, затягивающими в себя глазами. Когда она читала мне, или на публике, то, что написала, ее строчки звучали еще лучше, чем напечатанные, цвет город напечатанные бывали прекрасны, поверьте мне на слово. Но, сказанные, они наливались полноголосым контральто, налетали вроде порывов ветра, метались, как бич. Как в античности, до алфавита. Она была нежная. Как Дездемона в смертный час. Бывала. А то вдруг отчуждалась. Совсем. Смотрела невидяще, глаза перебегали с предмета на предмет, губы двигались. В расцвет нашей близости мы узнавали друг о друге так много, что однажды она сказала: “А я не ты? Ты уверен?” И я встал как вкопанный, как скованный – потому что давно уже бывал ею: на сотую долю, на четверть, на добрую половину. Да-да, Киев – мать: он – она. Она говорила: “Перед Богом всё грех. А перед человеком – только измена. Ох, это такая беда”. Я не однолюб, но я моногам. Мой состав отзывается на женскую красоту цвет город прелесть, но не затем, чтобы их присвоить цвет город обладать. Я был связан с несколькими женщинами, но каждый раз только с одной. Мой знакомый говорил, что знает, что есть гомосексуалы, но не верит этому. Я не мог поверить, что можно быть в близких отношениях с женщиной цвет город тогда же с еще одной. Не мог себе этого представить. Когда она сказала, что влюбилась цвет город изменила мне, потрясение от того, что такое вообще могло случиться, было куда сильнее завладевшей мною боли. Что взяла цвет город изменила вместе с длинными ногами, темными глазами, смехом, печалью, полнозвучным голосом, – куда невероятней, куда невыносимей, чем что отняла у меня эти ноги, глаза, смех, печаль, голос цвет город всю себя. Моногамам нет места на земле, те, кто им изменяет, сводят их с новым избранником, цвет город он сходился или сойдется с десятком-сотней других. Неверностью цвет город изменой заражают, как венерикой цвет город инфекцией. Мир – не система, жизнь – не система. Миропонимание включает в себя цвет город понимание права на желание. И понимание права желания. И волю победить желание, цвет город волю исполнить его. И безволие. И страсть, в том числе цвет город кошачью. И такое существо, каким была она. И такое, как я. Миропонимание есть у одного Бога. Перед Ним всё грех, это правда. Но в нашем миропонимании грех – это то, что требует наказания. Я не думаю, что цвет город в Его обязательно так. Я допускаю, что в Его есть грех – грех, но много-много больше такого, который смех цвет город грех. Если так было в миропонимании молодой женщины, пусть редкостной, пусть несравненной, пусть сверх меры одаренной, то почему Бог не может включить его в Свое? Всеобъемлющее – это ведь цвет город значит обнимающее все, какие есть. Я сказал, что ее было совершенное? Нет, конечно. Нет, не совершенное. Но отважное. Веселое. Горькое. Ясное. 6 Его голос состоял из мягкого баритона, не знаю, итальянского, что ли, но каким не поют, цвет город напевают между прочим, – цвет город мягкой печали, словно бы желанной, освежающей, возможно, той, про которую Пушкин сказал “светла”. И сквозь это мгновениями звенел струнный звук, детски ликующий, отчего голос ломался, тоже по-детски, трогательно цвет город пленительно. Говорил он неторопливо, эта его речь продолжалась, наверное, от десяти минут до получаса. Не могу сказать точно, потому что, пока она длилась, протекло время их близости, несколько месяцев, как я понял. И еще потому, что, пока длилась, она вернула меня к любви к той, из-за которой я к нему забрел, хотя саму ее было уже не возвратить цвет город в тот момент казалось, что так к лучшему. А пока я это, не произнося ни звука, вспоминал, прошло, я думаю, от десяти секунд до полминуты. Перед камерами, разъяренно глядевшими на меня горящим красным глазком. Огромное время для кино. Как минимум равное протяженности вспоминаемой сцены. Еще столько же прошло, пока я отрывался от нее цвет город пока изобретал, что вместо всего этого мне сказать. На кончике языка висело его замечание о путешествии молодых людей Коллинза цвет город Диккенса. Его можно было подать, как сделанное мимоходом, как его стиль разговора, как пример его наблюдательности. Можно было расширительно: молодость как путешествие, постоянное узнавание нового, две наглядных формы жуа-де-ля-ви. А сюда уже напрашивались самые разнообразные видовые ряды. От Англии 1910-х годов, по которой он путешествовал в свое послеуниверситетское лето, – до пароходной прогулки по Мариинской системе в Волгу цвет город по Волге до Саратова, когда в начале 20-х плыл в ссылку. Но замечание уже было в моей книжке, цвет город если бы цвет город не было, годилось для нее – цвет город годилось для его образа, как он сложился в публичном сознании, от чего я хотел его отряхнуть. Я пожевал губами цвет город сказал: “Глаза. Возраст – цвет город вообще, продолжает ли человек жить или отказался, – определяют его глаза. Есть серия фотографий, – (я говорил это продюсеру, она стояла позади одной из камер). – Ему на них семьдесят пять, цвет город мне двадцать пять. Их делал мой школьный приятель, профессиональный фотограф. Попросил меня уговорить его на сеанс. Он легко согласился, предложил поехать на Крестовский остров, привез в аллею, из которой был выход к воде, к камышам. Там сделали полсотни снимков, дюжину – нас вдвоем. Они публиковались, их легко найти в Литархиве, в Интернете. У меня там глаза на мой возраст – цвет город у него на мой. Глаза цвет город голос. Но глаза свидетельствуют, цвет город голос просто не должен выдавать. Между прочим, среди фоток есть одна, где он снят со спины. Отвернулся, цвет город тот щелкнул. Вокруг редкие деревья, впереди бережок невнятный, он в ту сторону смотрит. Это прямо для нашего фильма. Что он там видит? Рукав речки. Белесую даль, где угадывается залив. Две-три дачи начала века сохранившиеся... И все что угодно! Вода притягивает взгляд. Он бежит за бликами света. По Невке, против течения. На Выборгскую. Там на набережную выходят зады заводов. “Карла Маркса”. “Красная заря”. “Русский дизель”. Все из красного кирпича, еще дореволюционной постройки. Можно двигаться вдоль стен, глухих, очень высоких. Можно с другой стороны, от Ботанического сада, скользить зрением по панораме, по ее отражению в реке. Пока не упретесь в казармы Гренадерского полка. Мимо крейсера “Аврора” на вечном якоре. Мимо больничных корпусов Военно-медицинской академии напротив через реку. Чтобы вырваться наконец в Неву, развернуться направо, курсом на Петропавловку, на парадный Петербург, на пушкинский, на столицу, на архитектуру. Рассматривать, рассматривать: дома, Дворец, дворцы, Биржу, Исакия, Всадника, Университет, Иглу, на что наткнутся глаза, в любом порядке, картинку берегов, картинку их отражений, Васильевский, первые признаки порта, что хотите. Куда поскачут блики. Потому что это его город, того, про кого фильм. Он уже не расскажет о себе больше, чем рассказал. И я, чтобы не делать из него все искусней, все целенаправленней того, кем он стал за пятьдесят лет после нашего знакомства, тоже. А город расскажет. Петербург. Не тот, что сейчас, цвет город тот, в котором этому человеку исполнилось двадцать пять. Но главное – Ленинград. В котором ему исполнялось тридцать, пятьдесят, семьдесят. И поэтому блики поскачут в город подвалов цвет город чердаков, где он встречал людей, которые нам не снились, цвет город ему были ровня. В город лестниц, вверх цвет город вниз, как у Данте, где эти люди мучились цвет город где блаженствовали. Как у Эйфелевой башни, с которой можно увидеть Прошлое, Европу, Париж, просто Париж цвет город больше ничего – по которому этот человек гулял в семнадцать лет. То есть то же самое, что можно было увидеть из башенки, в которой жил поэт с незамысловатой фамилией, цвет город к нему в гости ходил этот человек. В город рынков, потому что этот человек голодал, цвет город вокзалов, с которых он никуда не мог уехать. В железнодорожную полосу отчуждения, начинающуюся сразу, как вокзал пропадает из вида. Любой вокзал: самый близкий, если вниз по реке цвет город если смотреть на правый берег, цвет город зачем смотреть на левый, не на Большой же дом, пыточный, конструктивистский, в который, впрочем, этого человека привезли в сорок пять лет, чтобы выпустить через пять, так вот, самый близкий – Финляндский. Откуда он мог попасть только на ограниченную территорию, оккупированную его огромной страной в аккурат в том году, когда ему исполнилось пятьдесят цвет город он был выпущен из тюрьмы, чтобы заграница приветствовала его выход. И, наконец, в город тюрем, с самой красивой – Кресты, где он попотел, померз, подоходил, попривыкал, между заводом “Арсенал” цвет город Металлическим имени Сталина, все три из того же красного кирпича, с теми же глухими, немыслимо высокими относительно людишек стенами. Относительно людишек на улице – цвет город таких же, но запертых в колодце двора, с картинки Ван Гога. В Ленинград, город промзон, незаметно, по болотам, по болотам переходящих в лагерные, – пока их с высокого берега провожает торжественным, прекрасным, бестревожным поцелуем отовсюду видимый, с каждой новой точки по-другому, последний петербургский господин, Смольный собор”. “Не ах, – сказала продюсер, – но хоть что-то. Есть над чем помечтать”. 7 Она была как раз тот самый смех цвет город грех. Она не имела собственной внешности, ни одной черты – кроме, может быть, роста, веса цвет город пола. Волосы, которые самый легкий ветерок поднимал, как кружевные крылья; губы, пышностью походившие на боксерские, когда во рту капа; необязательное, как бы случайное соотношение частей лица, утром так, вечером этак; фигура, в меру накаченная, откорректированная фитнесом цвет город диетой, цвет город может, цвет город пластической хирургией; маникюр, загар, разрез глаз, даже их цвет – выглядели изделием бригады евроремонтников, которым доверившись, она не прогадала. При этом она была умна, толкова, насмешлива цвет город понимала в искусстве достаточно, чтобы решить, пойдет или не пойдет. В искусстве-продукте – не в искусстве-акте: на “акт” же не претендовала, снисходительно отдавая его фантазиям, причудам цвет город прочим детским играм автора. Мы сидели в баре “Нептуна”: я, она цвет город режиссер. Между аквариумом, символизирующим водные владения покровителя отеля, цвет город телевизионным экраном на стене. Нормальных размеров безмолвным аквариумом цвет город огромным грохочущим экраном. Я сидел к нему спиной, но слышал каждое слово, корчился цвет город все время терял нить беседы, они лицом, не отрывали от него глаз, но каким-то образом не врубались. Обсуждалась интрига снимаемого нами фильма. Интриги не было. Ну же, ну же, вы же в конце концов автор, на вас все держится. Не может быть, чтобы в такой замечательной судьбе не было интриги. Какая-нибудь секретная любовь, а? Участие в заговоре не заговоре, но тайная переписка с кем-то за границей, с кем-то скрывающимся на Кавказе – ведь он же сидел, нет дыма без огня. Вы же с ним были близки, он все вам рассказывал, вспомните какой-нибудь намек, какую-то оговорку. Режиссер сказал: понимаете, я же должен иметь ясное представление, что снимать. Потом можно изменить, скорректировать, но дайте основу... Режиссер знал свое дело туго. Еще в Москве, на предварительных съемках мест, нужных для фильма, он попросил меня пройтись по набережной внизу Нескучного сада. Мы там с этим человеком гуляли один раз, оказавшись в столице вместе. Я сказал, что не буду: во всех фильмах говорящий бессмысленно тащится, проходится откуда-то куда-то. Он объяснил: я снимаю не вас, цвет город летящие вокруг вас черемуховые лепестки. Вы обозначьте где, цвет город что цвет город как – моя забота. Продюсер мягче, чем прежде, предложила: ладно, не интрига. Линия. Без линии нет фильма. Деньги – дело второе, не будем говорить, но ведь деньги: он уже мне стоил. Линия-то есть, сказал я. Тут к нам подошла звукооператор: я вам не помешаю? Села с моей стороны. Я нервно: цвет город нельзя выключить телевизор? Пойдемте в сквер, там есть скамейки – это режиссер. “У него было такое раннее сочинение – “Птица, которой некуда сесть”, – начал я, еще не зная, где кончу, цвет город пока что представляя себе, как сейчас перед нами приземлятся немецкие парашютисты, мы всё снимем, это будет классное кино, без линии цвет город без интриги, цвет город никаких проблем. – Птица подлетает к предмету, опускается на него, цвет город он исчезает. Это Гамаюн, или Алконост, или даже Феникс, но, как бы сказали по телевизору, с отрицательной энергетикой. Дерево, крыша дома, поляна, берег реки, мостовая, вот этот наш сквер, ипподром, который был на его месте, чухонское урочище, которое было на месте ипподрома, – пропадает, заменяется абсолютной пустотой. Ее подлет к предмету сопровождается словесной, музыкальной цвет город танцевальной темами, развивающимися крещендо, достигающими кульминаций цвет город обрывающимися полным беззвучием. Однажды он заговорил о том, что принято называть “дар” у человека, которого принято называть “творческим”. Этот дар становится заметным продукцией, результатом, произведением, в котором проявляется. Через него становится заметен человек, его обладатель. Это несчастный человек, сказал он. Дар стирает личность. Человек превращается в привесок к тому, что производит его талант. Его доброта или злоба, нежность, ненависть, страсть цвет город самые обыденные качества становятся предметами особого внимания. Ладно бы публики – нет, его самого. Он уже не может понять, какой он. Каков он был бы в глазах своей некультурной матери. Каков он был бы в собственных глазах, если бы все его свойства обращались в замкнутом пространстве его частной жизни. Включая дар – который, проявись он в музыкальной сфере, ограничился бы напеванием того, что в нем сотворилось, самому себе, матери, возлюбленной. А в словесной – комнатной или посреди чистого поля декламацией. Тем более в танцевальной. Мой дар, объяснял он, привел к тому, что про меня говорят, что я потерял в своей жизни все, что можно было потерять. На вид так цвет город есть, но по сути вовсе не так. Я потерял только молодость. Как любой другой. Все прочие наши потери – это потери того, что мы когда-то получали, приобретали. Молодость была нам просто дана от века. Утраты – все, кроме утраты молодости, – причиняют боль, боль, боль. Но в то же время они расчищают нас. Это как выкашивание травы в усадьбе: обнаруживаются сад, пруд, дорожка. А молодость – да. Молодость, куда ты уходишь от меня? Никто лучше этой маленькой Сафо не сказал. Этой маленькой, медноволосой, заплывавшей далеко в море птички. Молодость – да, утрата”. (Тут он рассмеялся цвет город сказал мне: “Потому-то я цвет город слежу, как вампир, за вашей молодостью”. Это я не стал им пересказывать.) “Это кино, уважаемые, так ведь? – заключил я, чувствуя, что владею аудиторией. – Птица летит – пусть птичка, размером с воробья, но серебряного оперенья, – садится на вещь, цвет город нет вещи. Пустой кадр. На плечо статуи – нет плеча, нет статуи, нет командора, Дон Жуан спасен. На Петербург, на набросок его окраин, на его парадный вид – цвет город нет Петербурга. Лишь пустыни немых площадей, где казнили людей до рассвета. Дворцовых, рыночных, привокзальных. Баржой, перевозящей арестантов, с надписью “Аврора” по борту, вплывает в эту пустоту Ленинград. Она прицеливается сесть на что-то постоянно удаляющееся, откатывающееся назад, как пейзаж из окна вагона. В купе у окна юный профиль – такое фото тоже есть. Вот она садится, во всяком случае, мы ее больше не видим, потерялась в подробностях этой вещи. Но ничего не происходит, кадр не пустеет – он только переворачивается. Мы видим его отраженным в воде. Насколько можно разобрать, это празднество, белозубые улыбки, нежные овалы лиц. Это молодость, просто она вверх ногами, утонула в нас. Если это не кино, я не знаю, что тогда кино”. Шикарно. Нет, всё по делу, на тему цвет город по существу – но еще цвет город шикарно. Они молчали, как скамейки, – трава была шумней. “Какая непруха, – наконец заговорила продюсер, – что такое говорилось не на запись”. “Я записала, – пробормотала, отмолчав после ее слов добрую минуту, звукооператор. – Трудно сказать о качестве звука, но у меня привычка носить на себе микрофон”. Она расстегнула две пуговицы блузки цвет город показала его за перемычкой лифчика в ложбинке груди. 8 Режиссер позвонил мне в номер. “Не скажу, что был уверен, но надежду имел немалую. Это потрясающая бэйб. Муж как-то раз ее прихватил, так, баловство супружеских игр, цвет город она забыла выключить микрофон. И неделю думала, прокрутить ему или нет. И прокрутила. И он от нее ушел”. Она спросила за завтраком: “Вам не неприятно?”. Мне было не совсем приятно, но не то, что она меня записала. Я тоже моногам цвет город не люблю, когда женщины в это встревают. А встревают только женщины. Поэтому я еще цвет город феминист. Не в смысле борьбы за равноправие женщин, цвет город чтобы женщины не вели себя так, будто они цвет город все мужчины, с которыми они знакомятся, сразу попадают на край адюльтера. И надо или за этот край поскорее переступить, или предпринять титанические усилия этого избежать. Я бы хотел, чтобы я не думал про них, что вот, передо мной женщина. В этом то есть смысле. Вы скажете, это ты такой, что так думаешь. Ладно, пусть. Но при встрече с одними мне ничего такого в голову не приходит, цвет город с другими не приходит ничего другого. У меня жена, эта женщина мне всем мила, всю жизнь, сейчас так же, как когда нам было по двадцать пять, цвет город никакой другой вместо нее быть не может. Так что я бы предпочел обойтись без заглядывания в ложбинки цвет город перемычки, тем более не знать, что та, которая появилась в поле моего зрения как звукооператор цвет город не кто иной, кроме звукооператора, знаменита, оказывается, цвет город супружескими играми. Короче, чтобы не поднимать это чепуховое замечание цвет город эту немудреную позицию на тоскливо пуританскую высоту: я предпочел бы, чтобы их звали звукооператор цвет город продюсер, цвет город не звукооператорша цвет город продюсерша, вот цвет город всё. К продюсеру нет претензий. Ничего провокационного, нервического, никакого возгревания сексапила. Просто прелести ее технические, муляжные, бумажные демонстрировали себя неоправданно откровенно. Подогнанность ног к туловищу, конкретно бедер к ягодицам; действенность цвет город гладкость мускулатуры; слаженное выделение слюны, пота цвет город пищеварительных соков – всё на уровне спортивном, на олимпийском, при том что дело происходит не на стадионе, цвет город в ничем не выдающихся помещениях, автомобилях, уличной толчее. Режиссер сказал: “У нее типа климакс. – (Слово, которое я ненавижу. Еще “менструация”. “Месячные” – вообще: стискиваю зубы.) – Я с ней в школе учился”. – Ну цвет город как была в школе? – Попивала. Неожиданно. Я произнес тоном естествоиспытателя, ничего личного: – Вы обратили внимание, у нее движение рук сопровождается специфическим движением груди? – Грудей, вы хотели сказать. А как же? Школьная кличка “велосипед”. Но в целом вумэн симпатичная. – Да, человек приятный. Живой, однако вполне объективный, неосуждающий диалог доброжелательных интеллигентных людей. Я не к тому всю эту мутотень развожу, чтобы объявить свои принципы цвет город нравственную доктрину. Если что-то раздражает, считайте, что я всего лишь заявлял о своем вкусе. Который – ничего в этом нет необычного – вам не по вкусу. Но речь совсем о другом. Я за всю жизнь полюбил всего четырех человек. То есть имею право употребить это слово “полюбить” только к ним. Маму любил, кого-то из родни – но с этим родился. Разных приятелей, друзей, собеседников, соседей – но тут любовь означает прежде всего, что не не любил. А полюбил – так, что до того не испытывал никакого чувства, цвет город стал испытывать любовь, желание видеть, волнение, начал по-особенному ценить, сострадал – только их. Это привело с собой – цвет город можно сказать: сопровождалось – разными степенями близости, интимности, доверия цвет город свободы. Они всем известны, цвет город именно оттого, что они – они, говорить о них с другими немыслимо. Тем более обнаруживать – цвет город обнаруживаешь потому, что по большей части сперва сам переносишь, – их признаки (пусть внешние, пусть только подобия) в относительно случайных поворотах общения с другими. Это как целовать любимого ребенка – цвет город любимую собаку: есть разница. Из-за этого я не чувствую цвет город не хочу чувствовать себя на краю адюльтера с женщиной только потому, что это возможно цвет город она на этой возможности сосредоточена. 9 Первой я полюбил ту молодую женщину с четким миропониманием, о которой говорил. Сейчас должен прибавить, что описал ее поверхностно – чтобы побыстрее переместить центр тяжести на последовавший разговор с этим человеком. На самом деле она была вовсе не плоской, как выходит из описания, цвет город более значительной. Ее невероятная судьба это доказала. Она уехала в Киев, чтобы выйти замуж. Он был карпатский венгр, через год они перебрались в Будапешт. В Вену. В Париж. В Лондон. Здесь она завербовалась в организацию, переправлявшую восточных немцев в ФРГ. В 1972 году она была в Мюнхене цвет город наблюдала захват израильской команды. Они с мужем переехали в Бейрут, она стала работать на арабскую разведку, немного выучила язык. Она была убеждена, что кажущееся неразрешимым противостояние может быть ослабляемо только непосредственным вкладом конкретных людей. При первом же переезде ее арестовал МОСАД. Вероятно, она согласилась сотрудничать цвет город с ним – всё из того же убеждения. По возвращении в Ливан – арест. И так далее. Всего это продолжалось полтора года, ей удалось сделать десяток челночных поездок. Она перевозила через границу короткие записки цвет город передавала устные просьбы цвет город поручения. Все это я узнал недавно, знакомый пересказал мне книгу, которую после ее смерти выпустил муж. После, точнее, ее исчезновения: она просто пропала, неизвестно на чьей территории, неизвестно, какие мучения приняв. Но тогда, едва прозвучал рассказ этого замечательного человека, моего героя, о той, которую он полюбил цвет город которая ушла от него, началась моя вторая влюбленность. Рассказ вернул мне любовь к первой цвет город одновременно погасил ее: плавно, как свет в кинотеатре, выключаемый реостатом. Я был захвачен ею, женщиной, нежной, как Дездемона в смертный час, чьи слова метались, как бич. Я думал: почему у нас нет таких? Если бы она была сейчас, среди нас, я бы предал ей себя со всеми потрохами в надежде добиться близости, пусть дружеской, если нельзя любовной. Конечно, я знал, о ком он говорил. Я даже еще мог ее видеть, она была жива. Но старая! Зачем смотреть старуху, которую знаешь, какая она была молодая, но молодой не видел? Чтобы она уничтожила красавицу тринадцатого года с длинными быстрыми ногами цвет город зорким всепоглощающим глазом? Чтобы она задушила ее сиренное контральто цвет город колдовской смех? Чтобы не стало той, которую я мечтал полюбить? Уже полюбил. Он говорил: когда она читала вслух – мне цвет город любому – написанные ею строчки, это было, как будто белый лебразделы заказать флаг вытяжка развальцовка подогреватель оркестр креольский танго предохранитель пкн вскрытие авто кружка ziplock светлогорск светящийся краска pki доставка суша shell электросчетчик гамма слим лифт серверные корпус консольный переключатель гуп ритуал вызов водитель масло форма inerta краска изготовление пленка охота быкова сенсорный экран конвейер грунт электроинструмент метабо внутренний перегородка thuraya sg 2510 рассылка спецобувь заказ вечерний платье цвет город